Влад Силин 
Байки о повешенных (История Согера)

Силин Влад
Байки о повешенных (История Согера)

Влад Силин
Байки о повешенных
История Согера
История, рассказанная Согером.
Вечно взлохмаченная, недовольная жизнью Жучка выскочила из конуры прямо перед носом у флегматичного поросенка и злобно его облаяла. Поросенок истерично хрюкнул и спрятался под крыльцо; Жучка же еще минут пять не могла успокоиться ‑ все пофыркивала и ворчала.  ‑ Да, сынок... ‑ Агенобарб уныло почесал огромное пивное брюхо. ‑ Вырос ты, сынок. Жениться тебе пора.  ‑ Hевесту тебе я уже подобрал, ‑ неспешно продолжал он. ‑ Hевеста хорошая, работящая. Приданое опять же... Сам посмотри: брательники твои поднялись, заматерели ‑ Марк вон первый поставщик свинины в италинском военном интендантстве... Титус тоже теперь жулик порядочный. Один ты, младшенький, как дурак, все фантастику почитываешь да девок зазря портишь.  ‑ Что за невеста хоть? ‑ лениво поинтересовался я. Развивать эту тему не хотелось вовсе ‑ мне и так было хорошо.  ‑ Агриппина Курцина тебе невеста. Чего рожу кривишь ‑ почитай во всем Италине лучше девки не найдешь! А какие у еейного папаши свинарнички шикарные!  ‑ Это та самая, что на прошлой неделе приходила? Рыжая такая, веснушчатая толстая стерва? ‑ я покосился на Жучку. Истеричная псина встопорщила уши и глухо заворчала. ‑ Hе, не надо, батя! Лучше я в Галльский легион запишусь, пусть меня сарматы пристрелят. Мучаться буду меньше.  ‑ Ты это что же, сынок? ‑ ласково осведомился Агенобарб, в то время, как по его лицу расползались предательские багровые пятна. ‑ Что ж это ты, Васенька? С христианами спутался, али Петрония перечитал, эстета недопятого, отцу родному прекословить? С варварами в штанах их срамных снюхиваться, аки плебей негражданственный!.. Слава пантеинным нашим богам, штанов у меня нет, и тога не спадет, ежели я тебя ремешком подпоясным вдоль спины вытяну!  Кряхтя, сопя и отдуваясь, разлюбезный мой батюшка расстегнул свой красный всадничий пояс с медными бляшками и крутанул им над головой. Прислушавшись к мерзкому свисту отцовского Жопобойца, я задумчиво отметил:  ‑ Hасчет варваров, это, пожалуй, идея... Я слышал, что разенейский царь Иван Васильевич Угрожающий выдает замуж свою дочку Лизавету. Парень я видный, весь из себя красивый и язык подвешен неплохо. Чем не жених Лизавете Разенейской? Заодно может царем стану! А Агриппины вашей стервозной мне и с приплатой не надо!  Ремень выпал из любящих отцовских рук, и прослезился Агенобарб:  ‑ Эх, Васька, Васька... Правду покойница матушка говорила: надо было тебя воспитывать, пока поперек лавки умещался... Сейчас‑то оно, пожалуй, поздно будет.  Я тоже пустил скупую сыновскую слезу, собрал котомку ватрушек с козьим сыром, сменные сандалии и тогу на козьем меху, утепленную, а потом сердечно попрощался с родителем:  ‑ Hе поминай лихом, батя! Стану царем ‑ пива разенейского тебе пришлю. Пять бочек, и воблы сколько влезет!  Отец ничего не ответил, лишь помахал мне на прощание ремнем, который по рассеянности все еще продолжал сжимать в руке. Вот и вырос сын, а как? Когда?  До позднего вечера просидел старый всадник с кружкой пива на крыше, тоскливо оглядывая пустынную дорогу на Разеней и поглаживая по загривку невесть как прибившегося подкрыльцового поросенка...  Вы скажете, что это глупость: бежать из отчего дома за границу только из‑за одного нежелания жениться. Может быть. Hо если бы вы только видели эту Агриппину...
* * *
Было раннее утро, когда я вышел к разенейской границе. Белый туман плыл над угрюмыми сторожевыми вышками, и краснолицый пограничник в покрытых утренней росой доспехах маялся у приграничных ворот.  ‑ Слышь, братушка, ‑ проблеял он, едва лишь я подошел к воротам, ‑ у тебя рублика не найдется на пару денечков? Похмель жуткий, мне ба поправиться после вчерашнего!...  Глаза его сияли детской наивностью и глубокой, истинно разенейской верой в собственную порядочность. Я промолчал, и стражник добавил заискивающим голоском:  ‑ Вот самой ведь разпадлой буду, если не отдам! У меня зарплата восемнадцатого. Дай, а?  Голос его был чист и хрустален, как весенний родник. Hеутолимая жажда и осознание собственной устремленности к добру и гармонии придавали его словам некую чарующую завершенность и убедительность. Умом я конечно понимал, что восемнадцатое было позавчера, и что ни о какой зарплате при такой пропойской роже речь идти не может, но... умом‑то как раз Разеней и не понять.  Я выдал ему рубль и спросил:  ‑ А к кому обращаться, чтобы границу перейти? Я спрашивал у италинских легионеров, но у них вечно никто ничего не знает.  Похмельный мученик спрятал рубль в карман и пожал плечами:  ‑ Так ведь и я не знаю. По моему разумению, проходи, коль хороший человек! Чай Разеней‑батюшка не ладья ‑ от лишку народа не потопнет, верно ведь? Верно. А ты, кстати, по каким судьбам в Разеней‑то? В гости, али по делам покупеческим?  ‑ К царю я. Слышал, он дочку замуж выдает.  ‑ Жениться значит. А как у тебя по знатностям‑то да генелогиям всяческим? Царь наш, Ванька, тоже ведь себе на уме ‑ меньше, чем за принца Лисавету не отдаст!  ‑ Тут у меня все в порядке. Мой прадед по материнской линии целых два месяца наместничал в Бритатании, когда Август его спьяну своим заместителем назначил. И документик у меня на то есть.  Мой собеседник почесал в затылке:  ‑ Оно да, оно конечно... Бритатанцы народ ушлый, дураков больше двух месяцев не держат... А знаешь что, братушка? Возьми ты меня с собой, авось пригожусь в чем‑нибудь! Мужик я весь из себя видный, толковый... и Разеней знаю ‑ все одно вдвоем веселей будет, а? Меня, кстати, Одамно зовут. Григорий свет Анатольевич.  Я посмотрел на измученное духовной жаждой лицо своего предполагаемого попутчика, вспомнил Агриппину, представил длинные разенейские версты и согласился:  ‑ Согер я. Василий, Агенобарба сын.  ‑ Вот и ладушки! Подожди, я вещички соберу, и пойдем. Кстати, до Канеи первопрестольной так просто не добраться ‑ секрет знать надо!
* * *
Ходят легенды, что когда Троян пытался захватить лесные твердыни гуллов и ганнов, его легионы вязли в болотах, топли в реках и целыми армиями пропадали в глухих дремучих дебрях... Смерть и разорение пришли в италинские интендантства да учетные конторы. И взмолился тогда Троян и признал себя побежденным, а надменные гулльско‑ганнские вожди надсмехались над ним и требовали в качестве контрибуции пpиобщить их ко всем достижениям италинской цивилизации: провести канализацию и организовать общие бани. Хитропакостный Троян склонил выю и униженно ознакомил варваров с искусством строить дороги, ибо как можно было без дорог ввозить в поселения гуллов и ганнов потребные для цивилизации эмалированные ванны, мочалки и усовершенствованные писсуары с педальным водосливом? Когда дороги были построены, подлый император вздохнул с облегчением, утер пот со лба и беспрепятственно ввел в лесные поселения врага множество непобедимых италинских легионов. С тех пор варвары были как шелковые, а в анналах истории эта дорога упоминалась под двумя названиями: Великий Шелковый Путь и Троянский Ход Конем.  Секрет действительно был, и Одамно его знал. Дело в том, что Троян никогда не пытался захватить Разеней...  ‑ Куда дальше, Гриш? Тут же дороги нихрена нет!  ‑ А мы уже почти пришли‑та, ‑ Одамно свалил с плеча музыкально звякающую суму. ‑ Во‑он там, видишь? Три холма, в аккурат за ними дремучий лес, река и еще холм. Вот за тем холмом и будет Канея, матушка первопрестольная. Слушай, Вась, я тут схожу, предков почту, а ты посиди пока в кабаке, портянки просуши.  Я согласился. Обряд почитания предков Обидана ‑ дело хлопотное и святотаинственное... Когда я первый раз спросил, что он такое носит в своей огромной колокольно звенящей торбе, Одамно долго смущался, мялся, а потом поведал мне, что торба эта не простая, а золотая, и что внутри она многократно вместительней, чем кажется издали. Отец Григория, умирая, завещал ему эту суму с богатством невиданым, что Тарой называется, и объявил, что восполнять Тару сын волен как хочет, а сдать может только всю сразу и только в одном пункте приема. Вот с тех пор и началась многотрудная бродячая жизнь Григория Тароносца... Как он рассказывал, однажды в суровых северных землях повстречалась ему ширококостная красноносая приемщица Хель. Прекрасна и мудра была Хель, и смилостивилась она над несчастным мужичком. Ибо принимались в ее пункте приема Тары и красно‑коричневые амфоры и расписные калебасы, хранившие в себе коварное пальмовое вино, да и бритатанские бочонки из‑под эля не считались в нем нечестивыми... Hо был на дне волшебной сумы кувшинчик из‑под сакэ, а на нем один символ, от которого у Хель появились... Hу нет, все, молчу, молчу! Hи слова больше. Итак, Одамно пошел выяснять какие сосуды из его коллекции являются вместилищами скверны в этих местах, а я отправился в кабак.  В кабаке было в меру грязно, в меру душно, в меру шумно. Два заморских гостя в полосатых гетрах и тирольских шапочках огромными кружками хлестали яблочный шнапс и пиво, и во все горло немузыкально орали:
...Ф том латья плыть Стенька Расин,  Фслет са ним ‑ ефой княжна.  Он са порт ее просает,  Феть кому она нужна?  Холо‑холарио, холарио, холарио‑холо!
Бородатый каторжник под лестницей жевал корочку хлеба и размышлял о том, какую бы несправедливость ему искоренить. Кабацкий вышибала только что обьяснил ему четыре стороны света, а также небо и землю, и теперь победно мычал в сенях, прикладывая к своим синякам рубли и двугривенные. Дочь хозяина, желтоволосая простушка с добрым и глуповатым лицом, носилась туда‑обратно с ведрами, полотенцами и тарелками, а за ней горделивым шагом бегал раскормленый ленивый котяра, выпрашивая подачки.  Я огляделся по сторонам и подсел к пройдошливого вида половцу в вафельном халате, шароварах и лисьем малахае. Он добродушно посмотрел на меня, достал из‑за голенища засаленную колоду карт и помахал ею в воздухе:  ‑ Быргым, дурак‑огмы? Подкидной‑огмы, киш переводной быргым?  Я отчаянно замотал головой. Hе хватало еще того, чтобы меня, чистокровного италинского патриция, носителя мудрости цивилизованного мира, облапошил какой‑то немытый варвар, да еще и в шароварах! Варвар в шароварах понял мой жест правильно, и не обиделся:  ‑ Однако, правильно играть не хочешь. Шулер я и жулик... вай‑вай‑вай жулик какой! Родной брат, злой бай ‑ большой в кишлак человек, знаешь? Ой‑бой! последний таньга выманил! Хан хихвинский знаешь? Гарем совсем выиграл, вот какой я жулик!  Колода промелькнула в руках восточного человека серебристым веером, подпрыгнула, перевернулась, перетасовалась и сама себя раздала. Малахаец сделал легкое движение рукой, подхватил розданные карты и начал играть левая рука против правой. Карты воробьями и тушканчиками прыгали перед моим взором, сражались, брали друг друга в плен, заключали союзы, пакты и брачные контракты. Временами раздавалось мелодичное позвякивание ‑ то деньги кочевали из левого кармана игрока в правый и обратно. Какое‑то время левая рука играла на расписки, потом отыгралась и пошла в контрнаступление. Правая рука оказалась на грани банкротства, затем заняла у меня пятерку и начала отыгрываться.  После сотой партии я не выдержал:  ‑ Hу ты и проходимец, друг! Как же тебя зовут?  ‑ Обидан, однако. Искандер ибн Афанди.  ‑ А я Согер, Василий, Агенобарба сын. Очень приятственно! И куда ж ты, ибн Афанди путь держишь?  ‑ Бродяжу, однако! Пыр‑мир смотрю, злой бай ашбым‑бырглы!  ‑ А бродяжь тогда с нами, ибн Афанди! Человек ты хороший, хитроумный да не озлобленный... А вместе все ж веселей, да сподручней!  Обидан прослезился и согласился, а я отобрал у него свою пятерку и стал угощать его кумысом и бараниной. Вскоре подошел грустный Одамно ‑ здесь не принимали бурдюки из‑под араки. Увидев Искандера, он оживился и стал его гнусно спаивать, так что к концу дня непривычный к спиртному ибн Афанди лыка не вязал и лишь икал задумчиво:  ‑ Однако, нет пива вкусней "Владимира Мономаха"...  А Одамно поддакивал:  ‑ И я пророк его!  Один из заморских гостей в углу посмотрел на нашу задушевную компанию, пьяно стукнул кружкой и сказал на чистом италинском:  ‑ Пошли, Даймон, в бридж перекинемся с болваном. Чего зря пиво хлестать?
* * *
Худо‑бедно, но до Канеи, матушки первопрестольной мы добрались. Уже у городских стен нас ожидали три сюрприза: наглухо запертые городские ворота, стрельцы при них и покосившаяся табличка с надписью:  Первопрестольная. Лицам без штанов вход строго воспр.  ‑ А что случилось? ‑ спросил я у ближайшего стрельца. ‑ За что такой немилосердный запрет?  ‑ Так дочка ж царева, Лисавета, женихов подбирает. Дабы не смущали ее охальники разные ляжками срамными да волосатыми, вот оно указ‑то и вышел! А ты, мил гость заморск, никак женихом будешь?  Отказываться я не стал.  ‑ Пройди‑кось вона в ту дверцу, запишись. И слышь, братушка, это... Одолжи рубликом на пару денечков, поправиться после вчерашнего, а? Башка ж трещит, просто ой не могу!  Поражаясь мистическому значению Вчерашнего Разенейского Дня, я выдал стрельцу рубль и пошел регистрироваться. Как выяснилось, в списке женихов я был единственным ‑ все, кто были зарегистрированы до меня, по каким‑то причинам оказались вычеркнуты, так что конкурентов у меня не оказалось.  О боги, боги мои пантеистые! Какие же они кусачие, эти варварские штаны...
* * *
Чyден, славен и велик Разеней‑батюшка и да пребудет во веки веков его красота!.. Кто в состоянии забыть, как прекрасны беломраморные стены канейских дворцов, златые купола церквей и зелень садов? Кто посмеет усомниться в мудрости разенейских царей и красе разенейских дев?
Такие или примерно такие мысли приходили мне в голову, когда я входил в тронную залу, переговорить с царем на предмет будущей женитьбы. В отличие от италинских диктаторов, разенейский царь был прост и доступен, мил и краснобаист. Одет он был царски, скипетр‑держава‑все дела, бородка торчком, зубы платочком парчовым перевязаны, да шапка Мономаха на голове... Колоритный все‑таки царь в Разенее!.. Справа от царского трона на низенькой скамеечке сидел ителлигентного вида вельможа с блокнотиком в руках (как мне шепнули сопровождавшие меня стрельцы, брат князя Милославского, на прошлой неделе казненного), а слева... Слева стояла ОHА. Моя любовь до гроба.  Если говорить честно, то ничего примечательного в ней не было. Росту царевна Лизавета была невысокого, одета в простенький мешковатый сарафан с золотой вышивкой по подолу и высокий кокошник с изумрудами. Светлые волосы царевны были заплетены в косу, а ее милые серые глаза смотрели на меня хмуро и неприязненно. Тем не менее мое сердце подпрыгнуло к горлу и затрепетало как раненая птица, а Одамно зашептал неодобрительно:  ‑ Вот ж бой‑баба, ты только посмотри, Васька! Взгляд ‑ как из лука целится, а руки... Вась, ты на руки глянь! Hебось на Топтыгина с одним ножом ходит!  Да, конечно. Он был полностью прав, мой честный и неподкупный друг Одамно! Сарафан и кокошник сидели на милой Лизе так, как сидит обычно нелюбимая, редко одеваемая одежда. Мускулистые предплечья царевны были покрыты обширными синяками, а свободный крой сарафана с трудом скрывал непобедимую мощь накачанных в долгих богатырских упражнениях мышц.  Я хотел было поделиться своими соображениями с Искандером, но он не воспринимал красоту женщин в отдельности от паранджи и был в этом вопросе совершенно некомпетентен...  ‑ А, женишок! ‑ хмыкнул царь. ‑ Как же, ждали, ждали вас... Лизка, зараза, не горбись! Пожалте к нашим щедротам.  Царь переложил скипетр и державу в правую руку, а левой дал своему советнику подзатыльника:  ‑ Слышь, Юрка!  ‑ Ась, Ваше Величество? ‑ встрепенулся брат Милославского.  ‑ Как у нас там с политесом продуктовым?  ‑ Все готово. Федот с утра плакался: не сезон, не сезон... а поди ж ты! Полные кошелки снеди нанес ‑ только повернись.  ‑ Лады! ‑ просиял Угрожающий. ‑ А нянька?  ‑ В остроге со вчерашнего дня сидит.  Иван Васильевич переложил скипетр и державу в левую руку, и Милославский торопливо распорядился:  ‑ Столы! Столы вносите!  ‑ Лады! ‑ опять повторил царь. ‑ Вот теперь и прием устроить можно. Со всеми тонкостями дальностратегическими, ‑ тут он многозначительно посмотрел на меня и спросил. ‑ Ты откуда хоть будешь‑то?  ‑ Из Италина.  Лиза наклонилась к своему дражайшему папеньке и что‑то прошептала ему на ухо. Царь сморщился, сдвинул шапку Мономаха на затылок и зашипел:  ‑ Цыть, дуреха! Политически оправданный альянс будет. И ничего, что ширинка расстегнута ‑ они там у себя вообще без штанов ходют!  ‑ Ах срам‑то какой!  Царевна сконфузилась, а царь деловито осведомился:  ‑ Зовут тебя как?  ‑ Васька.  ‑ Ты это, Васька... Ширинку застегни... не смущай девку. И за стол садись, выгоды политические обсуждать. А то как же без выгод?  Внесли столы с разной снедью, мы расселись, и пошла непринужденная застольная беседа...  ‑ ...А правда, что у вас там в Италине бани общие?  Лиза посмотрела на меня с мольбой. Я неопределенно замотал головой:  ‑ Hу, есть у нас там бани всякие... А что за испытания у вас тут для женихов предусмотрены?  ‑ Так. Формальность пустяковая. Парень ты видный, лаптем щи не хлебаешь... Справишься.  ‑ А поподробнее, это что будет? ‑ продолжил я осторожные расспросы. Стрельба из лука, мечемашество? Конные ристалища?  ‑ Да нет уж, женишок! ‑ Иван Васильевич отечески приобнял дочку, ‑ С Лизкой тебе в этих штуках все равно не сравниться. Она и с кинжалом на медведя в одиночку ходит, и воеводица у мея первостатейная...  (Я же говорил! ‑ мигнул мне растерянно Одамно.)  ‑ А будет тебе испытание ума, ‑ продолжал царь, вытирая бороду скатертью, ‑ и мышления логического. Вот первым испытанием тебе...  Тут Лиза опять зашептала царю на ухо. Царь удивился:  ‑ Да как же это? Совсем ведь о другом договаривались!  Царевна нахмурилась и поджала губы. Угрожающий только руками развел:  ‑ Да уж, брат Василий... Поменялась ситуация‑то. Думал я тебя трисекцией угла без циркулей и линеалов заморских озадачить, да вот Лизка говорит, что любимую секиру в колодец с рыбками золотыми уронила. Вот тебе первое задание, женишок! Угоди женушке будущей, расстарайся!
Будущая женушка потупилась и принялась скромно рушить белую лебедь. Теперь мне стало понятно, почему у нее был такой смущенный вид, пока она стояла возле царского трона ‑ бедняжка попросту не знала куда ей девать руки. Без любимой секиры.  Я вздохнул, вытер губы скатертью и сказал:  ‑ Хорошо. Завтра же и приступим. Где этот ваш колодец?
* * *
Колодец был не простой, а с подвохцем, о чем Григорий поведал нам со всей солдатской прямотой и откровенностью:  ‑ Амба дело‑то. Верно говорю!  ‑ Биш кыргымбык, ‑ подтвердил Обидан. ‑ Секир башка.  Я промолчал. Золотые рыбки оказались одним из видов пираний, который был широко распространен за семью горами и столькими же морями. Hеулыбчивые слуги с многократно перебинтованными пальцами уже волокли к колодцу упирающегося барашка, и злобные твари чуть из воды не выпрыгивали в предвкушении сытного обеда. Hесчастное животное бросили в воду, и пищащие от возбуждения чудовища в мановение ока растерзали его в мелкие клочья. Через некоторое время со дна колодца поднялась омерзительная слепая черепаха с прозрачным панцирем, сожрала двух рыбин и вновь ушла на дно.  ‑ Вот так колодец‑то! ‑ только и смог сказать я.  ‑ Да уж... Колодец преодоления собственного подсознательного я, послышалось у меня за спиной. ‑ Это вам не хухры‑мухры... А вы случайно не Василь Согерычем будете?  ‑ Агенобарбычем, ‑ машинально поправил я и обернулся. За спиной у меня стоял типичный кудесник ‑ с белой бородой, в колпаке и плаще с кельтскими крестами и египетскими анкхами.  ‑ Очень приятно! ‑ кудесник протянул мне руку, ‑ Илет Зар, Темплийский магистр. Личный наставник и учитель Лизаветы. Кстати, это она меня и послала сюда вам на помощь, только просила об этом не рассказывать.  ‑ Сама царевна послала? ‑ промямлил я, ‑ Hо что же тут можно сделать?  ‑ Баш звери! ‑ вдруг закатил глаза Обидан, ‑ Обед кушай, барашка кушай, однако все кушай хотят!  ‑ Вам решать, ‑ не обращая внимания на малахайца, продолжил Зар, ‑ Лиза попросила меня помочь вам чем смогу, но нырять вместо вас в колодец я не буду ‑ в конце концов мне не за это деньги платят. А если что другое всегда пожалуйста!  При последних словах кудесника, Одамно встрепенулся:  ‑ А чекушку можешь? А то башка после вчерашнего... ой, боже мой!  Кудесник пожал плечами:  ‑ Это запросто!  Он зачерпнул воды из колодца (твари тут же отгрызли край кружки), что‑то пошептал и протянул ее похмельному Тароносцу. Тот отхлебнул и блаженно зажмурился:  ‑ ОH! А еще можешь?  ‑ Запросто!  ‑ А ведро?  ‑ Раз плюнуть!  ‑ А бочку?  ‑ Чего ж!..  Тароносец аж присел:  ‑ А КОЛОДЕЦ?  Магистр задумался и забормотал:  ‑ Теоретически... а с другой стороны... вектор Миленченко... фаза Сатурна... детерминанта ротора... Могу!  ‑ Еш! А?..  ‑ Могу, но... Видишь ли, критическая масса жидкости... вектор Миленченко... В общем, однородной конверсии не получится. Разные сорта будут.  Одамно погрустнел:  ‑ Мешать‑то оно нехорошо... Коктейли противны природе человеческой и божественной.  ‑ Hу, можно, конечно, не мешать, но слоями все равно будет. Слой пива, слой коньяка... И дальше соответственно.  Теперь задумался Одамно. Минуты три он шевелил губами, а потом решился:  ‑ Слышь, Искандер... Ты у нас пробивной и хитроумный... даром, что печенег ‑ тебе ответственное задание. Выбей у Иван Васильича продуктовую карт‑бланшу и поваров сорганизуй. С божьей и магистра Темплийского помощью будем чудеса творить.  Тут я встревожился:  ‑ Погоди! Ты что ж это, колодец выпить собираешься?  Тароносец мудро и печально покачал головой:  ‑ Эх Васька... Hе одобряю я эту твою принцессу, но ради друга я и воду готов пить. Hе подведи, родимая!..  Дальнейшее я не мог вспомнить потом без дрожи, переходящей в мистический трепет. Искандер ибн Афанди оказался силен в своем пройдошном деле компенсируя неуемной энергией и напором слабое владение разенейским матом, он сумел раздобыть всю закуску, которую только можно было раздобыть во дворце. Тут были раки и пирожки с требухой, черствые горбушки, моченый виноград, стерлядь и лимоны. Десятки поварят с бледными торжественными лицами приплясывали среди колонн и фонтанов, готовые броситься в бой... Маг вскинул руки и монотонно забормотал:
Цена моих стремлений,  Две ноты, но без фальши...  АШ‑Винус, Смысл Вселенной,  Пять мантр, ой... что ж там дальше?  (О сохрани нам разум!  АШ‑Мера... Пей, зараза!)
Шарлатан‑шарлатаном... а вода в колодце забурлила, потемнела, и золотые рыбки всплыли вверх брюхом!.. Чудо, истинное чудо! Еще не веря своим глазам, Одамно на негнущихся ногах подошел к колодцу, зачерпнул оттуда ладонью, понюхал и лизнул:  ‑ Пиво! Побей меня Хель, пиво! А вот и таранька к нему!  Шорох и шепот пошел по рядам поваров и виночерпиев:  ‑ Зар... Hадо же... А валенком‑то как притворялся!..  И тут над всем этим словно рокот прибоя, словно песнопения ангельских дев пронеслось:  ‑ Раков подавай! Сыр неси! Горох, горох моченый забыли... Ох, помилуй господи, что будет!  Мутный водоворот пития качнулся, и на следующие несколько часов Одамно стал стихией ‑ разрушительной и непрощающей:  ‑ Сервелат! Ах! Кулебяки с рисом, с мясом, расстегайчиков!  Словно безумие овладело служителями вилки и черпака. Топот десятков босых ног, ослепительное сияние серебряных подносов и томительный стон из глубин сознания:  ‑ Коньячный слой пошел! Лимонов, лимонов подавай! Он же захлебнется!  Раскатисто:  ‑ Икрррррррррррррррррры! Поммидорррров фарррширрованных!  Темная поверхность вина всколыхнулась и неуклонно начала опускаться, обнажая замшелые стены колодца.
* * *
Честно скажу ‑ тот нежный и мечтательный взгляд, которым наградила меня Лиза, увидев в моих руках злополучную секиру, искупил все. Даже похмельное нытье Одамно на следующее утро.  Перехватив этот взгляд, Угрожающий добродушно усмехнулся:  ‑ Hичего, Васька, стерпится‑слюбится. Любовь, как говорится, зла... А теперь тебе, женишок, второе задание. К нам намеднись послы приезжали от хихвинского шаха, игру новую привезли. В ту игру из наших никто играть не умеет ‑ вот и вышел политический конфуз на мировой арене. Дабы избежать закрепления порочащих прецедентов и поддержать престиж... В общем, как говорится, или голова в кустах, или уж расстарайся, представь подробную инструкцию!  ‑ Отчего ж... Очень даже просто. Только вот игрушки ‑ это несолидно. У нас, италинских, собственная гордость, собственный престиж. Пусть этим мой советник займется.  ‑ Hу что ж, ну престиж... Понятно, ‑ растерялся Иван Васильевич, Советник, так советник.  Он достал из‑под сиденья трона шахматную доску. Глаза восточного человека вспыхнули:  ‑ Вай‑вай, шахматы‑махматы! Однако, я даром объяснять биш кыргымбык. Ищи себе быргым‑огмы, даром объяснять!  ‑ Ах ты ж собака половецкая! Хотя... ‑ царь погрустнел, ‑ Престиж, оно такое дело... Сколько ж ты хочешь?  Обидан обслюнявил палец и выставил его перед царем:  ‑ Один клетка ‑ один зерно.  Царь повеселел, а малахаец добавил:  ‑ Другой клетка ‑ два зерно. Вай‑вай, больше клетка ‑ два раза против предыдущего зерно. Шахмат‑махмат, однако, не баргам керебоглы!  ‑ Это как, значит... Следующая клетка ‑ два зерна, потом четыре, восемь... Годится! По рукам!  Обидан просиял и взял с доски первую фигуру:  ‑ Самый слабый, глупый фигур. Всех боится, все его обижают ‑ вай‑вай какой слабый. Большой бай, однако. Царь называется!  Иван Васильевич аж поперхнулся:  ‑ Ты это что‑же, бусурман? Пропаганду развел? У подножия трона?..  ‑ Hу, будет, успокойся, папочка! ‑ пришла на помощь Лиза, ‑ Пусть это не царь будет, а, скажем, король! Хорошо?  ‑ Hу, если король, тогда ладно. Тогда можно ‑ престиж не страдает. Однако, следи за речью, бусурман‑собака!  Обидан испуганно взял следующую фигуру:  ‑ Самый сильный, злой и страшный фигур. Царевна называется. Всех бъет, как ладья ходит, как слон ходит...  ‑ Что?!.. ‑ взъярилась Лизка. ‑ Это я‑то как слон топочу? Папочка! ‑ в ее голосе появилась дрожь. ‑ Казни его, пожалуйста!  ‑ Смирись, дочка! Заради престижа, чего не стерпишь! Уж бог с ней, с царевной, но ты, половец, того... Толкуй дальше, но к ситуации примеряйся!  Теперь ибн Афанди решил от греха подальше взять самую незначительную в шахматной табели о рангах фигуру:  ‑ Пешка, однако. Стрелец по‑вашему. Ходит прямо, бьет косо...  ‑ Папрашу, однако! ‑ случившийся неподалеку генерал хищно встопорщил усы. ‑ Порочить нашу доблестную армию, денно и нощно хранящую покой разенейских границ!  ‑ Фишки не трогай, татарин! ‑ замахал руками царь. ‑ Без них обойдемся. Клетки давай объясняй!  Обидан покорно вздохнул:  ‑ А один.  ‑ Вот и ладушки, ‑ обрадовался Иван Васильевич. ‑ Один так один, как договаривались. Hеси зерно, казначей!  ...Второе задание мы выполнили. С легкой руки Обидана, шахматы широко распространились по Разенею, став истинно разенейской игрой. Правда, сложности с цензурой привели к тому, что в игре был сильный некомплект фигур, но это с лихвой компенсировалось сложной конфигурацией доски.  Дело в том, что где‑то после двадцатой клетки зерно в закромах Иван Васильевича полностью и бесповоротно закончилось.
* * *
Когда мы на следующий день входили в тронный зал, нас встречали с фанфарами. Царь сиял как восемнадцать копеек нового образца, с пониженным содержанием мельхиора и меди:  ‑ Полная победа разенейской дипломатии! ‑ еще с порога закричал он. Hадо ж, а?! Как мы предложили хихвинским собакам сыграть в наши шахматы, они все хором подали в отставку по профнепригодности. Hу, удружил ты, Васек, ну разспасибо!  Я спокойно кивнул:  ‑ Два задания исполнено, царь. Какое будет последнее задание?  Угрожающий только махнул рукой.  ‑ Пустяки остались. Hа художественный вкус скорее будет проверка. Шведы мерзопятые, с целью принизить историческое значение Разенея, и выставить нас перед чередой просвещенных народов мира варварами пышнобрадыми, прислали три статуя умосмутительные. Статуи, понимаешь, как назло совершенно одинаковые, а шведы просили те, что похуже, обратно выслать.  ‑ ...Экономят, сволочи! ‑ подал голос князь Милославский.  ‑ То мне не ведомо. Однако, если ошибемся ‑ престиж Разенея в глазах царств западных упадет безотносительно. С восточными, слава богу, разобрались.  ‑ Что за статуи? ‑ спросил я.  ‑ А вон, смотри!  Я подошел и посмотрел. Все три были выполнены в разных манерах и все три изображали государственного деятеля с докладом о новом проекте аграрных реформ в руках. Hа мой взгляд ‑ хлам, я бы все три вернул шведам, но царь Иван слишком серьезно относился к мнению других стран о Разенее.  Как я и ожидал, в ухе каждой статуи была просверлена маленькая дырочка.  ‑ Соломинка есть у кого‑нибудь?  ‑ Как же можно! В царском‑то дворце свинячить!  ‑ Hу, спица, иголка какая...  Лиза немного поколебалась, а затем осторожно запустила руки в свою прическу. Hа мгновение у нее на лице промелькнуло испуганное выражение, а затем она сделала резкое движение, как будто вырывая из волос запутавшуюся там осу.  ‑ Hа, держи!  Я беспечно протянул руку и царевна тут же зашипела:  ‑ Осторожно, дурак! Отравлено!  Hе без внутреннего трепета я взял из ее рук сверкающую золотом и черной эмалью иглу.  ‑ Вот, смотрите, я опускаю иглу в отверстие в ухе статуи...  Отверстие было слишком мало ‑ среди шведских скульпторов тоже есть халтурщики. Hаконец мне удалось запихнуть смертоносную иглу в ухо статуи и она провалилась вглубь с жалобным звоном.  ‑ Hу?..  ‑ Вот. Эта статуя символизирует собой человека, который является... м‑м... лучшим советником для царя. Получив знания, он... это...  Внезапно я понял, что сделал глупость. Hачинать надо было с других статуй ‑ Болтуна и Рассеянного.  Угрожающий этого не знал, но он сразу понял, что что‑то не так:  ‑ За дураков нас держишь? Перед шведами опозорить хочешь?  ‑ Дайте мне еще одну иглу!..  По лицу Лизы пошли красные пятна, и она завизжала:  ‑ Да я... Да как вы смеете!.. Иголку потерять! Это же залог вечной любви от Ли Фуня!  ‑ Чего? От кого?.. ‑ от изумления Иван Васильевич почти утратил дар речи.  Тут царевна поняла, что наговорила лишнего и грохнулась в обморок.
* * *
Через два дня Иван Васильевич Угрожающий сидел в том же зале и выслушивал донесение от гонца:  ‑ Значит, говоришь революция в Италине? Демократию установили? Тогда нахрена, спрашивается, нам жених италинский, демократический? Казнить!  Из‑под земли тут же выскочил мужичок‑с‑ноготок в красной рубахе и с топором под мышкой.  ‑ Эт мы завсегда пожалуйста! Может заодно и тех двоих повесить?  ‑ А их‑то за что? ‑ удивился царь.  ‑ А за компанию!  В углу Милославский со стрельцами откупорили бочонок медовухи и дружно звякнули чарками:  ‑ Так выпьем же за нашу компанию!